Зело запутанная история о деревне, борющейся за свое существование, снятая на 16-миллиметровую пленку по одноимённому роману Джима Крейса 2013-го года. Такая съёмка создает жутковатую атмосферу, которая вместо того, чтобы внести ясность в сюжет, только еще больше его запутывает. Когда дело доходит до эстетики, это, несомненно, прекрасный фильм. Но, как это часто бывает, режиссёр влюбляется в форму, а не в содержание, и если в романе это может сработать, то фильм - это другое средство, и он редко удовлетворяет аудиторию, потакая режиссёрским желаниям, не давая ничего существенного взамен. Ну а по сути - где-то в Британии, судя по всему, в семнадцатом веке, маленькая деревушка обнаруживает, что её образ жизни, практически не менявшийся на протяжении бесчисленных поколений, находится под угрозой со стороны чужаков. Первыми посторонними оказались двое мужчин и женщина, которых обвиняют в поджоге, хотя пожар почти наверняка был устроен жителями деревни под воздействием волшебных грибов. Причём в фильме действие перенесено в Шотландию и лишено признаков исторической принадлежности и специфики. В общем, произведение сие смело можно отнести к чисто фестивальному арт-проекту.

Чужой среди чужих, чужой среди своих

С самого начала кино начинает завораживать. Смазанная жёлто-зелёно-охристая пастельных тонов картинка с рябью (использована старая плёнка), благодаря чему покадрово ощущение пасторальных картин кисти старых мастеров возникает. Главный герой предаётся бесцельной релаксации, медитации некой с полубессознательными движениями на лоне природы. У фактурного Калеба Лэндри Джонса настолько выразительное, неординарное, маняще-нервное лицо, что актёру даже говорить особо не требуется, чем он часто и здесь замечательно пользуется. Смотришь на него и оживаешь на время, возвращаешься в исходное искомое состояние, когда мог, глоток воздуха в наступившей стерильности. Есть убеждение, что рыжий оригинал наиграл Оскар ещё в «Нитрам», где сыграл маниакального психопата. Наверняка посчиталось, погадаем, что вручить статуэтку за роль террориста — как вручить её в некотором роде самому террористу, чего в наше осторожное время особенно ждать не приходится, и тот большой труд большого таланта даже номинацией не удостоен (спасибо хоть Каннам). КЛД, в общем, мастер воплощения тронутых или совсем сумасшедших персонажей с какими-то разными мучительными, непонятными умственно-психическими процессами в зависимости от обстоятельств в отражении воспалённого фасада страдальца, которые пробуешь прочитать. Но даже не прочитав остаёшься удовлетворённым и благодарным, что тебе даровали возможность почувствовать себя. Иной раз вообще сложно представить, что он может снять маску, выйти из органичного состояния. Цангари даёт Джонсу необходимый простор. И если существуют фильмы ПТА с ДДЛ, то почему не существовать фильмам АРЦ с КЛД и оператором ШПУ?!

У этой деревни даже названия нет. Символично? Не то слово. Потому что кино берёт общо, являет концентрированную модель любого социума, внеисторически. Деревня находится поодаль от других поселений, сообщения почти нет. Община полудикарей, не внесённая в реестр по территориально-административному делению, болтающаяся вне времени и пространства, в космосе практически. И как любой социум глубинно наполнен контрастами, так и здесь безмятежные виды природы: ползущего по траве слизняка в макросъёмке, паутины в утренней росе в первых лучах рассвета (паук потом символично запеленает комара), лягушки, жуков, червяка, мышки, бабочки, пчёл, игра света и тени, нежные человеческие пасторали с наивной чистотой девиц под спокойные мечтательные мелодии перемежаются с всё теми же, но уже беснующимися на празднике жатвы, дикими ритуальными плясками под там-тамы, злобной, кровожадной агрессией, садизмом местных, приковавших бедных чужаков деревянными колодками к позорному столбу. Аллюзия, когда местные юродиво грязь под ногами месят, будто на художественный «Трудно быть богом» Германа. Наряду с КЛД колоритные типажи актёров второго плана, сельской массовки будто старой европейской школы, т. е. без показного щёгольства, откровенной игры, естественно вплетённой в безумство, кроме, разумеется, приезжего фанфарона манерного в седле. Гнетущее, тревожное, мистическое ощущение, создаваемое в том числе эмбиентными саундтреками, уносящими куда-то в глубины подсознания. «Жатва» — это во многом симбиоз каналов «Энимал Плэнет», «Дискавери», «Хистори», усложнённый серьёзным благородным сюжетом, высокохудожественной выдумкой. Вдовец Уолтер — усталый, разочарованный мужчина, полный скепсиса и отчуждения. С другой овдовевшей, могущей быть то условно Жанной д'Арк, то податливой и нежной в руках мужчины, у них не то чтобы любовь. По крайней мере, с его стороны. Словами Есенина: «Кто любил, уж тот любить не может. Кто сгорел, того не подожжёшь». Странные отношения, словно они друг для друга просто опора, чтобы не развалиться, продолжать существовать, продолжать это всё. Здесь нет героев, т. е. героического, к чему мы привыкли и за что награды раздают. Раритетное, казалось, навсегда утерянное кино среди цифровой, в сущности, мертвечины. Настоящая живая драма в пику деформации избыточными технологиями, противоядие от капитализма прискакавших.

О чём же это кино? Как, скажем, в недавних «Сны поездов», байопике про раннего Спрингстина, стоит выделить, пожалуй, мотив асоциальности, отчуждённости главного героя от окружающего мира людей. Он преимущественно молча и рассеянно слушает их бытовые разговоры. Причём вряд ли это так уж зависит именно от данной локации, когда человек глобально «вещь в себе», витает где-то. Уолтер выглядит так, будто не понимает, где он находится и зачем это всё. Только в одиночестве, на молчаливой природе — в тарелке. Или когда задумчиво пребывает в своей лачуге среди множества свечей, а в наплывающем воске тельца мёртвых пчёл: из-за укуса одной скончалась, по легенде, его жена, о которой мы почему-то ничего практически не узнаём. А если изменения в герое вызваны (не факт, но скорее) смертью супруги, то хотелось бы понять основание этого. Ведь Уолтер чуть открывается картографу, говоря о том, что когда-то каждый рассвет был для него как сотворение мира и он был скорее ангелом, чем демоном. Бывшие ангелы наивные почувствуют вторую, тёмную сторону от разочарования и боли, двигаясь от лучезарной жизни к дуальной, более наполненной юдоли. Мне, поэту, непонятно и жаль, что нет выхода внутреннего мира Уолтера в искусство, загадочная голова работает вхолостую. Если картограф рисует красками на пергаменте карты, то персонаж КЛД мог быть своеобразным Ван Гогом. Даром что картописец-оборотень и протагонист сходятся в том, что трава на многих полях выглядит закрученной в круги, «похожие на груди».

Можно говорить о чрезмерном, вероятно, оберегании местными поселенцами своей территории от интеграции с пришлыми обездоленными горемыками, об «охоте на ведьм», о необходимости восстания (случилось ли, умолчим) толпы крестьян против привилегированного класса — возникшей в дорожной пыли кучки всадников, надменно диктующих волю и не производящих ни вооружением, антропометрически вообще неприступного впечатления, но при туманных последствиях. Можно. Но стоит ли? В конце концов, это проза жизни. И не только для не обустроенного законодательными нормативами Средневековья в такой вот предоставленной самой себе, почти в вакууме живущей натуральным хозяйством глухомани. Прелесть лучшего кино не в морали, но в созерцании, которое любопытнее идеологии, акт чистого искусства. Идея ведь что-то сухое. Её можно чётко изложить на бумаге, разложить на составляющие. То есть объять в конечном счёте разумом. Атмосфера же — бесконечна. Смутное, чистое ощущение, мистика. Она такая неподвластная, еле уловимая, ускользающая. Как любимая женщина. Поэтому подать идею, создать особое настроение, воздействуя на бессознательное — задача куда более сложная. В этом и есть — магия кино. И Цангари рушит матрицу цифровой кабалы немногим ещё восприимчивым к живому. Под цивилизованными укорами насмешливыми якобы мракобесию хочется также просто стукнуться ритуально лбом о межевой камень: я ваш!

10 из 10